Во всем виноваты ученые

on

Саймон Ингс, английский писатель, автор научной фантастики с примесью кибер-панка и сюрреализма, может быть знаком российскому читателю максимум по книге «Бремя чисел». И продолжал бы оставаться в тени, если бы не выпустил книгу под названием Stalin and the Scientists: A History of Triumph and Tragedy, 1905-1953 («Сталин и ученые: история триумфа и трагедии, 1905 — 1953).  Редактор The Atlantic Марина Корен взяла интервью у автора.

Нет недостатка в случаях столкновений науки и политики, которые происходили со времен Галилея и происходят сейчас. Но мало что может сравниться с драмой, разворачивавшейся в Советском Союзе в начале ХХ века. Истории некоторых советских ученых представлены в документальном исследовании Саймона Ингса, описывающем развитие советской науки вплоть до смерти Сталина.

Российский обозреватель Марина Ефимова также разобрала книгу в эфире радио «Свобода».

Обложка книги
Обложка книги Саймона Ингса
Марина Корен: Ваша книга названа «история триумфа и трагедии», однако, кажется, у ученых, которых вы описываете, было больше трагедии, чем триумфа. Если вас не убило государство, то убьет голод, а если вы достаточно удачливы, чтобы иметь возможность работать, то вашу лабораторию плохо снабжают, а ваш дом захватывают беженцы. Как у ученых вообще получалось чего-либо добиваться?

Саймон Ингс: До Октябрьской революции 1917 года существовало поколение ученых и несколько хорошо образованных капиталистов, которые хотели внедрить новое образование в новом российском государстве. То есть еще до революции существовали институты, сформированные по образу института Пастера в Париже и института кайзера Вильгельма в Германии. Причина, по которой большевики так плохо отреагировали против этого поколения, против либеральных академиков, была в том, что это были не просто люди, представлявшие собой оппозицию коммунистам. Они сами были революционерами, участниками провальной революции 1905 года, способными встать во главе государства. Они были серьезными соперниками, так что одной из причин того, почему им удавалось добиваться успехов, было то, что они были хорошо организованы.

Чуть позже и у большевиков возникло стремление к образованию. Как говорится, «он творил ужасные вещи, но при нем поезда ходили вовремя». Большевики творили ужасные вещи, но они действительно верили во всеобщее образование. После революции действовало около 80 институтов, большинство из которых были основаны при большевистском режиме. Они не давали денег, но у них было здания и мебель. И для поколения, которое не могло особо творить при царе, иметь государственную поддержку очень воодушевляло.

И, наконец, ученые могли добиваться успеха потому, что были брошены в тюрьму. В такую тюрьму, которая позволяла государству использовать их достижения, поскольку они были лишены политического голоса. Эта система называется «шарашка» или «шарашки» во множественном числе. Сама идея, на самом деле, была рождена самими академиками. Группа инженеров не хотела быть сосланной в Сибирь и обратилась с письменным прошением к Лаврентию Берии (руководитель советской секретной полиции), говоря «смотрите, если вы не вышлете нас в Сибирь, то мы решим любое задание, которое вы нам поручите». И Берия поймал их на слове.

М.К.: То есть какая-то часть советской науки и инноваций родилась в тюрьмах?

С.И.: Без этого они бы не выиграли Вторую мировую войну. В системе «шарашек» было создано много инженерных чудес, а самым большим чудом из всех, стала самая надежная в мире космическая программа.

М.К.: Как система, созданная Сталиным, послужила основой для этой космической программы и позволила русским запустить в космос «Спутник» в 1957 году, спустя четыре года после его смерти?

С.И.: Именно режимное государство сделало «Спутник» возможным, хотя было бы несправедливо говорить так, поскольку «Спутник» стал возможным благодаря талантам людей, работавших над ним. А режимное государство Сталина создало систему «шарашек», давшую людям среду для работы. Никакая другая среда не позволила бы людям так работать. Ничто, кроме «шарашек», не смогло бы справиться с задачами постройки атомной бомбы, разработки космической программы. И американский опыт не сильно отличается от этого. Примерно в тот же период компания «Локхид» создала и изолировала группу исследователей, разрабатывавших истребители во время Второй мировой войны. Идея небольшой команды, работающей в рамках большей организации — это очень хороший способ решения технических проблем. Это очень хорошая академическая идея, вышедшая из идеи тюрем.

М.К.: Разве это не безумие?

С.И.: Как бы вы вели научные исследования? Все, что для этого нужно — это дать людям денег и оставить их в покое. А это очень трудно, если вы имеете дело с общественными деньгами. Как можно обосновать финансирование без очевидных результатов? Если взглянуть на то, как сегодняшние ученые обязаны прыгать через обручи инвесторов, задающих вопросы «а какой будет эффект от ваших исследований?», «а чего достигнет ваше исследование?», «а какое практическое приложение у ваших исследований?», то вы удивитесь, что сегодня хоть что-то вообще открывается и достигается. В конце концов, вы придете к решению, что проще бросить людей в тюрьму и оставить их там в покое. Но мысль о том, что открытиям предшествовала смерть многих миллионов людей, заставляет поразмыслить об этом.

М.К.: На что были похожи «шарашки»?

С.И.: Одна из важнейших в моей книге — та, в которую попал генетик Тимофеев-Ресовский. Он попал в ГУЛАГ, чуть не умер там, был спасен и отправлен в «шарашку». Он очутился на острове, в прекрасной части страны, на берегу красивого озера, с горами Урала на горизонте и цветами на пороге. Лишь чуть в отдалении — колючая проволока и люди с собаками. Он работал на экономиста, который не разбирался в науке, но исследования Тимофеева-Ресовского были поддержаны до такой степени, что его наработки до сих пор используются в ООН для измерения радиобиологического влияния радиоактивных выбросов на почву. Если вы, например, оцениваете воздействие ядерного инцидента, то пользуетесь цифрами, которые вывел Тимофеев-Ресовский в своей «шарашке».

М.К.: Вы пишете, что Сталин стремился «заставить науку служить государству». Каково было его видение советской науки?

С.И.: Весь проект большевиков зиждется на идее, что можно организовать научное управление государством. В 1870-х годах казалось, что можно объяснить все. Марксизм должен был стать такой наукой, наукой управления государством, вобравшей в себя все остальные науки. Но умное научное сообщество понимает, что это не работает, что «научность» не работает. И получается кризис. Сталин пытался справиться с этим, найти практические решения.

М.К.: И как в это укладывались ученые и инженеры?

С.И.: Он пытался обучить молодежь как можно более быстрыми темпами, в группах, в бригадах. Одновременно с этим он пытался стереть то поколение, которое функционировало при старой системе поддержки научных исследований. Сталин пытался уничтожить патронажную систему, став единственным патроном, покровителем. Имея государство в качестве единственного покровителя, возникает абсурдная ситуация, при которой инженерам платят больше, чем когда-либо ранее, одновременно с этим расстреливая их, отправляя в ссылку и просто указывая на дверь.

М.К.: Что происходило с учеными, когда государству нравилась их работа и когда нет? 

С.И.: Во время Большого террора (сталинские репрессии 1936-1938 годов) в каждой специализации произошли людские потери. Когда подобное случается, люди хотят получить объяснение произошедшему. Они решили, что раз генетики получили по шее, во всем виновата сама генетика. Но большинство чисток было связано с бюрократией, а не с исследованиями. Нам кажется, что именно результаты исследований навлекли гнев. На самом деле, дело в том, кто курирует ученых, кто их клиенты, к каким институтам они относились и кто к ним прислушивался. Изучая дело астрономов в Пулково важно знать, кто к ним прислушивался, кто их финансировал. Все произошло не потому, что они что-то там увидели среди звезд, что взбесило сталинский режим.

М.К.: Многие ученые то отправлялись в ссылку, то возвращались из нее, и не всегда это плохо сказывалось на их карьере.

С.И.: Классический пример — Александр Лурия, он вел, казалось, обычную жизнь. Никого не предавал, к нему приезжали из-за рубежа, он вел приятную переписку с коллегами со всего мира. Но он постоянно переходил из института в институт. Его никогда не отправляли в ссылку, все из-за того, что он прыгал до того, как его толкали. Переезд из центра, из Москвы в Одессу, сыграл ему на руку. Уйти в тень на какое время могло пойти на пользу.

М.К.: Среди самих ученых было много обмана и ударов в спину. Вспоминаю о решении Трофима Лысенко отправить своего соперника Николая Вавилова в экспедицию на Кавказ в 1939, чтобы сменить работников в его отделении. Можете ли рассказать больше об подобных случаях?

С.И.: В больших организациях, набитых людьми рожденными до революции, придерживавшихся либеральной демократии, чем социализма, часто возникало соперничество между поколениями. Отношения усугублял тот факт, что в то время в России не было возраста выхода на пенсию, и это было большой проблемой. Люди оставались на своем посту до самой смерти, а они жили очень долго. Так что, не ударив ножом в спину, не продвинешься по карьерной лестнице.

М.К.: Вы пишете, что «советская наука была экстраординарной и должна была произвести больше чудес, чем ей это удалось». Какие возможности были упущены?

С.И.: Генетика. Только Америка опережала Советский Союз. Германия набирала русских генетиков, чтобы идти в ногу. Проблемы, над которыми ломали головы американцы, были неизвестны русским. Они брали карандаш с бумагой и решали задачи, они просто не были в курсе, что это сложно. У Советского Союза было все, чтобы опередить всех в генетике, даже американцев, которые были превосходны в этом.

Лысенко:
Академик АН СССР Трофим Лысенко объявляет генетику лженаукой, Москва, 1948 г.
М.К.: Что же помешало русским?

С.И.: Люди, занимавшиеся проектом яровизации (провальная попытка увеличить урожайность путем регуляции температуры семян), вроде Лысенко, могли запросто повернуться к тебе и сказать:

—  Ты тут сидишь со своими плодовыми мушками, а мы увеличиваем урожайность зерновых. Что ты делаешь для страны? Разве ты не заметил, что вокруг голод?

Генетика была приговорена, потому что не могла врать так, как Лысенко. Он мог просто указать на свои неверные цифры и сказать: смотрите, яровизация работает. А у генетики не было практического применения.

М.К.: То есть Лысенко воспользовался своей властной позицией, чтобы вытолкнуть генетику из фавориток?

С.И.: Это потому что он не владел математикой, как и его сподвижник Исаак Презент. Презент выдвинул принцип, по которому математика не должна быть частью биологии. Как только вы начинаете смешивать политику с наукой, вы становитесь на очень скользкую дорожку, где факты становятся невозможными, истина становится невозможной.

агентствобудущего

М.К.: В конце вы пишете, что «все мы сейчас немного сталинисты, убежденные в том, что наука вызволит нас из любого кризиса». Что это значит?

С.И.: Давайте возьмем пример из окружающей вас действительности — что происходит с Агентством по охране окружающей среды США. Агентство годами, основываясь на международных наработках, публикует данные, нелицеприятные для нефтяных компаний. Или, например, глобальное потепление. Мы ищем научные решения, которые при этом не спутают ничьих карт, однако, научные решения всегда путают чьи-либо карты. Снова и снова мы ищем научных решений, которые вовсе не научны. Мы ищем быстрых решений, заплаток, мы ждем от науки быстрых заплаток. Политики общаются с людьми и, по большей части, люди рассудительны. А наука — нет. Наука имеет дело с другим миром, совершенно безрассудным. У нас нет другой планеты, кроме нашей, и мы не сможем вызволить себя с помощью технологий. И будем винить за это ученых. Мы будем винить ученых каждый раз.

Подпишись на наш канал в TG