Кормак Маккарти о языке и подсознании

Кормак Маккарти, автор «Старикам тут не место», «Дорога» и других известных романов, рассуждает о природе языка и тайнах подсознания.

Кормак Маккарти, писатель, лауреат Пулитцеровской премии и, говорят, вероятный кандидат на получение Нобелевской, известен своей нелюбовью к писателям и крепкой дружбой с учеными. Являясь старшим сотрудником Института Санта-Фе, Маккарти последние двадцать лет обсуждает загадки и парадоксы бессознательного с Дэвидом Кракауэром, президентом этого научного учреждения. Издание Nautilus опубликовало статью Кормака Маккарти, где он рассуждает о подсознании, языке и эволюции:

Я называю это «проблемой Кекуле», поскольку среди множества научных проблем, получивших свои решения во сне, эта, вероятно, самая известная. Фридрих Август Кекуле, немецкий химик-органик, после многочисленных тщетных попыток выяснить конфигурацию молекулы бензола, заснул у камина и увидел свой знаменитый сон: змею, скрутившуюся кольцом, с собственным хвостом во рту. Проснувшись, он воскликнул: «Это кольцо! Молекула в форме кольца». Ну что ж. Проблема (не Кекуле, а наша с вами) заключается в том, что раз подсознание отлично понимает язык, почему оно просто не ответило химику: «Кекуле, это чертово кольцо». А ученый бы ответил: «Окей, понял, спасибо».

ILLUSTRATIONS BY DON KILPATRICK III
ILLUSTRATIONS BY DON KILPATRICK III

Почему змея? То есть, почему подсознание так неохотно общается с нами? Почему изображениями, метафорами, картинками? Почему во сне, раз уж на то пошло.

Логически было бы начать с определения, что такое подсознание. Для этого нам нужно отложить в сторону жаргон современной психологии и вернуться к биологии. Подсознание — это прежде всего биологическая система. Строго говоря, подсознание — это машина для управления животным.

Все животные имеют подсознание. Иначе бы они были растениями. Иногда мы приписываем ему заслуги, которые ему, в общем-то, не принадлежат. Системы определенного уровня необходимости могут требовать своей собственной механики управления. Например, дыхание контролируется не подсознанием, а мостом и продолговатым мозгом, двумя системами в стволовой области мозга. За исключением китообразных, которые дышат когда всплывают на поверхность. Автономная система у них не сработала бы. Первый дельфин, которого анестезировали на операционном столе, просто умер (Как они спят? Каждым полушарием попеременно). Но задачи подсознания не поддаются подсчету, оно занимается всем — от почесывания до решения математических проблем.

В целом, проблемы хорошо описываются посредством языка и язык остается удобным инструментом для их объяснения. Но сам процесс мышления — в любой дисциплине — это по большей части бессознательное дело. Язык может использоваться, чтобы подвести итог какой-то части работы, поставить своего рода веху, чтобы обозначить начало нового исследования. Но если вы думаете, что пользуетесь непосредственно языком для решения проблем, напишите мне, пожалуйста, и расскажите как вы это делаете.

Я указал некоторым своим друзьям-математикам, что подсознание лучше справляется с математикой, чем они сами. Мой друг Джордж Цвайг называет его «ночной сменой». Но имейте в виду, что у подсознания нет карандаша, блокнота и уж точно нет ластика. То, что оно решает математические задачи — это несомненно. Но как оно это делает? Когда я высказал предположение, что оно обходится без использования чисел, большинство моих друзей, после некоторых раздумий, согласились со мной. Но как — мы не знаем. Так же, как мы не знаем, как мы умудряемся говорить. Если я разговариваю с вами, едва ли я одновременно сочиняю следующие предложения, которые последуют за тем, что я скажу. Я полностью занят разговором с вами. Никакая часть меня не составляет эти предложения, наговаривая их мне, чтобы я затем повторил их вслух. Истина в том, что это процесс, к которому у нас нет доступа. И разгадка покрыта завесью тайны, почти полным мраком.

Среди нас есть влиятельные персоны — о них чуток и чуть позже — которые утверждают, что язык — полностью эволюционный процесс. Что он каким-то образом зародился в мозге в примитивном виде, а затем вырос и стал приносить пользу. Возможно, что-то типа того, как появилось зрение. Но развитие зрения, как нам известно, доказуемо по меньшей мере дюжиной независимых примеров эволюционного развития. Соблазнительный материал для телеологов.

(Телеология — учение, считающее, что всё в природе устроено целесообразно и что во всяком развитии осуществляется заранее поставленная цель — прим. ред. «Лампа»).

Зрение начинается с примитивного органа, способного воспринимать свет, где любое его отсутствие могло означать хищника. Выходит отличный сценарий для дарвиновской селекции. Может быть, эти влиятельные персоны представляют, что все животные ждут, что у них вот-вот появится язык. Я не знаю. Но все приметы указывают на то, что язык появился лишь однажды и только у одного вида. И внутри него он распространился со значительной скоростью.

Есть несколько примеров в животном мире, сигнализирующих о том, что можно было бы принять за прото-язык. У бурундуков, как и у других животных, имеются разные сигналы для летающих хищников и для наземных. Один для ястребов и другой для лис или кошек. Очень полезно. Но здесь отсутствует центральная идея языка — одно может быть другим. Эта идея внезапно пришла в голову Хелен Келлер, когда она стояла у колодца. Что знак «вода» используется не просто для того, чтобы получить стакан воды. Это стакан воды. Это собственно вода в стакане.

(Хелен Келлер — слепая и глухая американская писательница. Ее воспитание и обучение стали первым подробно задокументированным случаем, совершившим прорыв в специальной педагогике. Учительница Келлер, Энн Салливан, обучала девочку словам, с помощью букв, которые она чертила ей на ладони. Первое время Келлер понимала слова буквально, а не абстрактно, как собака воспринимает знаки. Так, ей было трудно различить понятия «кружка», «молоко» и «пить», поскольку они означали для нее одно и то же. Однако, после того, как однажды ей удалось понять абстрактный смысл слов, набирая вместе с учительницей воду, что за каждым словом стоит символ, обучение тут же ускорилось. Ранее Хелен с трудом овладела 20 словами в течение месяца, а после этого открытия, она за несколько часов узнала 30 новых слов. Эта сцена с водой, описанная как самой Келлер, так и Салливан, получила широкую известность и была изображена в фильме «Сотворившая чудо» 1962 года — прим. ред. «Лампы»).

Изобретение языка сразу было оценено как невероятно полезное умение. Опять же, кажется, язык распространился среди людей практически мгновенно. Поначалу проблемой казалось то, что есть больше вещей, требующих наименования, чем имелось доступных звуков. Язык, судя по всему, зародился в юго-западной Африке и, может быть, эти щелчки в койсанских языках, включая хадза и сандаве, это атавизмы той нужды в более широком разнообразии звуков. Вокальные проблемы, в конце концов, разрешились эволюционно и, кажется, очень быстро, путем переквалификации нашего горла на производство звуков. И, как оказалось, не без ущерба. Гортань сместилась вниз таким образом, что нам очень легко поперхнуться и смерть от этого не так уж редка. А также это сделало нас единственным млекопитающим, неспособным глотать и произносить звуки одновременно.

Изоляции, приведшие к появлению среди нас рослых и низеньких, светлых и темных, не помешали распространению языка. Он пересек горы и океаны так, будто их и не было вовсе. Была ли в нем особая нужда? Нет. Другие пять с лишним тысяч млекопитающих прекрасно обходятся без него. Полезен ли он? О да. Когда он появился, ему некуда было деваться. Мозг не ожидал его и не планировал его появления. Поэтому он просто занял те участки мозга, которые были менее заняты. Во время одной из наших дискуссий в Институте Санта-Фе, я предположил, что язык действовал подобно вторжению паразитов и Дэвид Кракауэр, наш президент, сказал, что и ему приходила в голову такая идея. Это очень польстило мне, поскольку Дэвид очень умен. Разница между историей вируса и языка в том, что вирус прошел через дарвиновский отбор, а язык нет.

В эволюции языка не было отбора, потому что язык — это не биологическая система и потому что есть только один язык, лингвистического происхождения из которого развились все языки.

Влиятельные персоны к этому моменту уже, конечно, улыбнулись скрытому здесь ламаркизму. Можно попытаться избежать его разными способами, но без особого успеха. Дарвин, конечно, отвергал идею наследуемых «искажений» — например, отсечения собакам хвостов. Но от наследуемости идей сложнее отделаться. Сложно представить, что они могут быть не только приобретенными. Как работает подсознание — плохо понятно или непонятно вовсе. Эту область игнорируют исследования искусственного интеллекта, полностью посвященные аналитике и вопросу, похож ли мозг на компьютер. Они решили, что не похож, но это не совсем верно.

Одна из самых примечательных характеристик подсознания это его упорство. Каждому знакомы повторяющиеся сны. Можно представить, как подсознание говорит разными голосами: «До него не доходит, правда? Нет. Он немного туповат. Что ты хочешь сделать? Не знаю. Может, попытаться использовать его мать? Его мать мертва. Какая разница?»

делучас

Что здесь срабатывает? И как подсознание знает, что до нас не дошло? Чего оно не знает? Трудно избежать вывода, что подсознание взяло моральное обязательство обучать нас (моральное обязательство? Он это серьезно?).

Эволюция языка началась с наименования вещей. После этого пошло описание этих вещей и того, что они делают. Рост языка и его формы — синтаксиса и грамматики — универсален, что наталкивает на мысль об общем правиле. Правило в том, что язык следует своим собственным требованиям. Правило в том, что они должны описывать мир. Больше нечего описывать.

И все это очень быстро. Нет языков, чья форма находится в стадии развития. И их формы, в целом, одинаковы.

Мы не знаем, что такое подсознание, где оно находится или как туда попало. Недавние изучения мозга животных показали, что у некоторых умных видов особо большой мозжечок. Постепенно признается то, что факты о мире сами по себе способны формировать мозг. Получает ли подсознание эти факты от нас или же оно имеет свой доступ к нашим органам чувств? Вы можете делать все, что захотите с «нами», «нашим» и «мы». В определенный момент ум должен грамматизировать факты и превратить их в повествование. Факты о мире не поступают к нам в повествовательной форме. Нам самим приходится делать их такими.

Итак, о чем же мы тут говорим? Что однажды один безымянный мудрец сел в пещере и сказал: «Ух ты. Одна вещь может быть другой вещью». Да. Вот о чем мы говорим. Ну, кроме, пожалуй, того факта, что он не мог этого сказать, поскольку у него еще не было для этого языка. Некоторое время он обходился лишь мыслями об этом. А когда же это произошло? У наших влиятельных персон нет ни малейшего представления. Конечно, они вообще не думают, что было именно так. Но тем не менее. Сто тысяч лет назад? Полмиллиона? На самом деле сто тысяч лет назад — это хорошая мысль. Столько же лет самым ранним обнаруженным рисункам в пещере Бломбос Южной Африки.

Пещера Бломбос
Находки из пещеры Бломбос, ЮАР

Эти царапины прекрасно подходят нашему мудрецу. И хотя вполне очевидно, что искусство предшествовало языку, вероятно, оно появилось не настолько задолго до него. Некоторые влиятельные персоны говорят, что языку может быть около миллиона лет. Они не объясняют, что мы с ним делали такое долгое время. Но что мы точно знаем, это то, что после обретения языка все остальные вещи начинают происходить довольно быстро. Простое понимание того, что одна вещь может быть другой вещью — это корень всего, что мы научились делать. От использования цветных камушек для обмена на коз, до искусства, языка и использования символов для вещей, которые слишком малы для того, чтобы их увидеть.

Сто тысяч лет это мгновение ока. А два миллиона лет — нет. Все это время наше подсознание организовывало и управляло нашими жизнями. Без использования языка, заметьте. Как оно подсказало нам, где и когда царапать рисунки? Мы не знаем. Знаем лишь, что оно хорошо знало все это. Но факт того, что подсознание предпочитает избегать вербального инструктажа — даже если он окажется гораздо полезнее — указывает на то, что оно не любит язык и даже не доверяет ему. А почему? Может быть потому, что ему удавалось достаточно хорошо обходиться и без него каких-то пару миллионов лет?

Презентация в виде картинки, используемая подсознанием, привлекательна в силу своей простой утилитарности. Картинка может быть затем воспроизведена практически полностью, в то время как эссе — нет. Если речь, конечно, не идет о синдроме Аспергера, когда воспоминания о событии, хотя и верные, страдают от буквальности.

(Лица с синдромом Аспергера хотя и обладают изощренным лексиконом, испытывают трудности в понимании юмора, метафор, фигуральных выражений и понимают все буквально — прим. ред. «Лампы»).

Вся база знаний и информации в мозгу среднего гражданина невероятно огромна. Но в каком виде она хранится по большей части неизвестно. Вы можете прочесть тысячи книг и будете способны обсудить любую из них, не помня и слова из текста.

Когда вы остановитесь, чтобы поразмыслить и скажете: «Дайте-ка подумать. Как мне объяснить это», ваша цель — восстановить идею из этого хранилища мы-сами-не-знаем-чего и придать ей лингвистическую форму так, чтобы ее можно было выразить. «Это» то, что вы хотите «объяснить», и представляет собой ваши знания, чья форма так аморфна. Если вы объясните это кому-то и они ответят, что не понимают вас, вы можете схватиться за подбородок, подумать еще немного и объяснить это по-другому. Или нет. Когда студенты жаловались физику Дираку, что не понимают его, он лишь повторял то же самое слово в слово.

(Поль Дирак — обладатель Нобелевской премии по физике, один из основоположников квантовой механики, был известен своей предельной четкостью в выражении мыслей, рациональностью и отношению к студентами по принципу «тони или плыви». Однажды он выступал с докладом на семинаре. Закончив сообщение, Дирак обратился к аудитории: «Вопросы есть?». — «Я не понимаю, как вы получили это выражение», сказал один из присутствующих. «Это утверждение, а не вопрос, — ответил Дирак. — Вопросы есть?» — прим. ред. «Лампы»). 

История-картинка поощряет использование притчи, иносказания, рассказа, заставляющего вас призадуматься. Подсознание хочет вести вашу жизнь, но ему не важно, какой зубной пастой вы пользуетесь. Мы можем видеть это во снах. Эти беспокойные сны, которые заставляют нас просыпаться среди ночи, абсолютно графичны. Никто в них не говорит. Это очень древние сны и зачастую беспокоящие нас. Иногда друг может распознать их значение, а не мы сами. Подсознание хочет, чтобы они с трудом поддавались расшифровке, потому что желает, что мы подумали над ними. Чтобы запомнили их. Оно не говорит не обращаться за помощью. И, конечно, притчи часто хотят найти выражение в картинках. Когда вы впервые услышали о Платоновой пещере, вы попытались представить ее себе.

Пещера Платона
Смогут ли вырваться из пещеры Платона ее узники?

(Пещера Платона — аллегория Платона, олицетворяющая собой чувственный мир, в котором живут люди. Люди в пещере, закованные в оковы, могут судить о происходящем лишь по смутным теням на стене пещеры, однако, если их освободить, происходящее снаружи ослепит их, а они не поверят, что вещи, отбрасывающие тени, выглядят так, а не как они привыкли. Так и люди полагают, будто благодаря органам чувств познают истинную реальность. Однако такая жизнь — всего лишь иллюзия — прим. ред. «Лампы»).

Повторим. Подсознание — это биологическая система управления, а язык — нет. Или пока еще нет. Вы должны соблюдать осторожность, приглашая к себе за стол Декарта. Вне зависимости от наследования, возможно, лучший способ определить, является ли категория нашим собственным изобретением, это посмотреть, наблюдается ли она у других существ. В случае с языком тут все ясно. В легкости, с какой дети усваивают его сложные правила, мы видим медленное внедрение приобретенного.

Я размышлял над проблемой Кекуле пару лет без особого прогресса. Затем однажды утром после завтрака с Джорджем Цвейгом, я спустился с мусорным ведерком из своей спальни и стал вытряхивать его в кухонное ведро, когда меня осенило. Или меня осенило, что я знал ответ. Минуту я формулировал этот ответ. Я вспомнил, что хотя мы с Джорджем и обсуждали познание и нейронауку, мы не говорили о проблеме Кекуле. Но что-то в нашем разговоре затронуло мои размышления на эту тему. Ответ прост, если ты знаешь его. Подсознание не привыкло давать вербальные инструкции и не любит делать этого. Трудно избавиться от двухмилллионлетней привычки. Когда позже я рассказал Джорджу о том, к чему я пришел, он поразмыслил минутку, кивнул и сказал: «Звучит разумно». Это очень польстило мне, поскольку Джордж очень умен.

Подсознание, кажется, знает очень многое. Что оно знает о самом себе? Знает ли оно, что должно умереть? Что оно думает об этом? Судя по всему, оно представляет собой собрание талантов, нежели просто один талант. Непохоже, что отдел, ответственный за почесывание, также отвечает и за математику. Может ли оно работать сразу над несколькими задачами? Знает ли оно только то, что мы ему говорим? Или, что более вероятно, имеет ли оно прямой доступ к внешнему миру? Некоторые из снов, тщательно подобранные им для нас, глубоко рефлексивны и иногда весьма фривольны. И факт того, что оно иногда не слишком настойчиво старается, чтобы запомнили эти сны, предполагает, что иногда оно может работать просто для самого себя. И действительно ли оно так хорошо решает проблемы или просто дает нам свои советы? Как работает его понимание? И можем ли мы задавать ему свои вопросы?

Подпишись на наш канал в TG