Правила хорошего текста

Прошлой осенью Настя Черникова, автор литературных текстов о стартапах и IT-предпринимателях в России, ушла из Секрета фирмы и улетела в Нью-Йорк без обратного билета. В интервью Лампе Настя рассказывает, как создавать запоминающиеся истории, объясняет, почему русские лонгриды не хуже американских, и показывает разницу между поэтами и журналистами.

— Последние 4 года в России ты писала об IT и интернет-предпринимателях. Как ты их находила?

— Когда я только начинала, писать о них было проще, потому что предпринимателей, которые хотели делать IT-бизнес и которые хотели запускать стартапы в 2012 году было очень много. Существовали венчурные фонды, в том числе из Америки, которые хотели вкладываться в российские стартапы. Но потом в стране наступил кризис, и фонды испарились. Предприниматели начали говорить о том, что не видят в России своего будущего, и стали уезжать из страны.

В какой-то момент находить героев стало все сложнее. Я приехала в Америку, чтобы искать людей здесь.

Есть несколько параметров, по которым я ищу интересных предпринимателей. Это люди, которые добились каких-то больших успехов и создали по-настоящему интересные компании. Например, в Кургане Максим Белоногов запустил такси Максим. В Москве тогда все говорили о Яндекс-такси и Gett, но о них — никто. Мне удалось договориться об интервью, и это большая удача. 

Всегда интересно находить предпринимателя, который не получал огромные госденьги, начал с нуля, делает то, что ему нравится, а в итоге у него получается бизнес в масштабах страны и 4000 трудоустроенных людей. При этом, о нем никто особо не знал и он раньше не давал интервью.

Это очень важный момент, потому что журналист всегда хочет первым рассказать историю.

То есть, нужно найти человека, который оставался в тени, а дальше убедить его рассказать свою историю именно тебе.

— Как ты проводишь интервью?

— Когда я впервые им написала, Белоногов еще не был готов ко встрече. Через месяц в Белгороде запретили такси Максим, это был первый случай, когда в России запретили агрегатор такси, так что СМИ начали обращаться с запросами. Но поскольку я была первой, кто ему написал, они предложили сделать публикацию. Мы организовали поездку на два дня в Курган, где я общалась с ним восемь часов подряд. Было интересно. По-моему, важно искренне интересоваться ньюсмейкером.

Плюс задавать любые вопросы. В бизнес-журналистике люди иногда боятся задавать вопросы, спрашивать о доходах, например.

Но смысл в том, что журналист должен задавать любые вопросы, которые нужны для истории, и чем они неудобнее,  тем лучше.

Еще до интервью в голове должен быть план: с чего начинал герой, к чему пришел, почему это важно, какие у него планы, кто есть на рынке, что говорят конкуренты.

— Вот, ты взяла интервью, что происходит дальше?

— Дальше — построение самой истории. В истории обязательно должна быть драматургия.

То есть, тебе, помимо цифр (а в бизнес-журналистике всегда много цифр), должна быть интересна история самого человека и то, какая драма за этим стоит. В любом человеке можно увидеть какие-то интересные столкновения, через что ему пришлось пройти. Люди не могут быть скучными, особенно предприниматели,  которые многого в жизни добились, они постоянно что-то придумывают, хотят изменить жизнь. Зачастую за этим стоит большой спектр вещей, которые им пришлось преодолеть. Тот же Белоногов работал какое-то время труповозом. Это показывает, что у человека за плечами серьезный опыт.

Описывать все это нужно так, будто пишешь рассказ или сценарий, представляя себе, как герои в этот момент разговаривают. Когда я делаю расшифровку интервью, я выделяю отдельные эпизоды из жизни героя, которые хорошо его иллюстрируют, а также диалоги или сразу цитаты.

Вообще я многому научилась у Николая Кононова, главного редактора Секрета фирмы. Когда у тебя не так много опыта, ты ранимый и чувствительный, тебе может начать казаться, что ты должен рассказывать о вещах, которые интересны твоему собеседнику, а не тебе или твоей истории. Например, я писала про Aviasales. Их офис находится на Пхукете, в Таиланде, и они пригласили меня на день рождения компании, оплатили поездку. В это время я работала на The Village, в командировки нас особо не отправляли, а я хотела написать про Aviasales, поэтому согласилась. Это, кстати, единственный случай, когда за меня заплатила другая компания, и я о нем жалею, потому что, если бы они этого не сделали, я чувствовала бы себя по-другому.

А потом случилось так, что во время праздника основателю Aviasales Константину Калинову дали в лицо. И нужно было решить, включать этот эпизод или нет.

С одной стороны, я поехала туда писать и странно было бы совсем не упомянуть, а с другой, ты вроде как на дне рождения и вроде как это не так важно. В итоге, я об этом все же написала, но поставила в конец статьи, а редактор вытащил в начало. Ну, это кармическая история в каком-то смысле, потому что у Калинова было много недоброжелателей.

— Тебе потом ничего не предъявили?

— Нет, я заранее предупредила, что приеду писать историю. История должна быть прежде всего — и это главное, чему я научилась у Кононова. И то, что нужно работать на читателя, а не на человека, с которым общаешься. Задавать ему любые вопросы, собирать как можно больше информации, а потом выбирать из этого важное. Его подход принципиально отличается.

Многие бизнес-СМИ пишут о компаниях, но мы всегда писали личную историю человека, который создал компанию.

— Когда ты читаешь качественные тексты в крупных американских изданиях, видишь ли ты разницу с тем, как сейчас пишут в России?

— Не знаю, почему, но в России многие склонны думать, что в Америке более качественная журналистика, чем у нас.

Я могу сказать, что лонгриды, которые мы писали в России, ничем не уступают лонгридам о предпринимателях в Нью-Йорк Таймс или в Нью-Йоркере. Я здесь много читала и думала о том, как бы мы это сделали в России.

Настя Черникова
фото Ross Sokolovski

Плюсы таких изданий, как Нью-Йоркер, в том, что обычно это старые бренды, и у них есть большая и лояльная аудитория. Им не нужно собирать деньги на баннерную рекламу, как это приходится делать СМИ в нашей стране. Однажды мне пришлось закинуть иностранный лонгрид про Ангелу Меркель на киндл, потому что он занимал 50 страниц. Такая работа, наверное, длилась полгода и стоила очень дорого. Это может позволить себе только СМИ, у которого есть постоянное спонсорство. В России же, в основном, зарабатывают электронные издания, так как печатные закрываются. Нужно придумывать платную подписку, привлекать аудиторию. Траффик приносят трендовые темы, а это веселые и интересные истории текущего дня. В России, в целом, намного меньше людей, которые поддерживают СМИ и готовы платить за контент, чем в Америке. Поэтому, прежде всего, это вопрос возможностей. Того, насколько издательство конкретного издания позволяет журналистам уделять созданию одной истории месяц или даже больше.

— И все же в Америке, особенно в Нью-Йорке, люди больше привыкли к свободе слова, к свободе самовыражения. Тогда как в России ты не можешь быть на сто процентов уверен, что свобода — безопасная тема для обсуждения.

— Я думаю, что свобода внутри и ты можешь быть свободным, как в России, так и в Америке, потому что везде есть люди, которые могут ущемлять твои права. Но есть разница — в Америке не ущемляют СМИ, и свобода слова, в том ее понимании, когда в стране существуют издания разной политической направленности, здесь существует.

Другое дело, что консервативные и либеральные СМИ сильно разделились. Вспомним недавнюю обложку Нью-Йоркера, которая пытается сказать, что Россия — это очень сильная страна, а Трамп находится под властью Путина.

Это всё, что считывает любой человек, глядя на эту обложку. Дальше уже вопрос фактов, того, почему они решили, что это так. Но если прочесть репортаж, становится понятно, что это просто мнение конкретного человека. А это уже сложно назвать качественной журналистикой. Скорее некая социальная игра, когда журналист занимает позицию против и хочет это показать. Сейчас все мои американские друзья переживают, что у них начнутся коллапсы медиа и что все это будет похоже на Россию. Интересно, что я, как человек из России, успокаиваю их и говорю, что все это у нас уже было, мы видели, как разгоняли разные издания, закрывали СМИ. Но они этого не понимают, потому что в Америке такого не было никогда. На самом деле, реакция Трампа на публикацию в Buzzfeed очень похожа на реакцию Путина и наших чиновников, которые переживают, что о них скажут в СМИ.

— Тебе не хочется написать об этом? Потому что сейчас, наверное, это одна из главных тем.

— Когда я только приехала в Нью-Йорк, все стали говорить, что происходят разные события, новая холодная война, мне надо писать о политике. Я тогда сказала, что не хочу об этом писать. Когда я писала о предпринимателях, я знала: эти люди хотят что-то изменить.

В политике ты никогда не знаешь, прав ты или нет, у тебя есть только своя версия происходящего.

Я писала бы о политике, если бы близко общалась с Путиным или Трампом, знала, что происходит на самом деле. Тогда я могла бы написать о чем-то конкретном, какие у них телефонные разговоры, что вокруг. В целом, это слишком зыбкая тема.

— О чем ты хотела бы писать?

Как-то раз я попала в книжный магазин, который называется Free Bird. Этот магазин получает письма от заключенных, которые сидят по тюрьмам в разных штатах и просят прислать им книги. Там лежит такая большая стопка, можно взять любое и прочитать. Они часто пишут, книги — это единственное, что их спасает, потому что они находятся в изоляции и вокруг мало людей. Например, они пишут: «Пожалуйста, мне нужен Капитал Карла Маркса», или «Я хотел бы прочесть что-нибудь на тему mental health». В общем, это просто люди, которым нужна духовная пища. Когда я впервые пришла в эту волонтерскую организацию, я прочитала письмо от человека, который сидит в тюрьме в Техасе, в штате, где в прошлом году привели в исполнение больше всего смертных приговоров. Он хотел бы прочитать какую-нибудь философскую книгу о смысле жизни, но не уверен, что успеет ее получить, потому что через 20 дней его приговор вступит в силу.

Когда понимаешь, что, возможно, эта книга будет последней в его жизни, начинаешь подходить к своему выбору очень серьезно.

После этого случая мне захотелось написать о судебной системе в Америке, поехать в Техас и сделать материал о заключенных, приговоренных к смертной казни. Потому что социальную историю писать интереснее, чем о политике, о которой пишут все. Статьи о политике, по сути, не имеют никакого значения, ты не можешь ни на что повлиять и не можешь найти правду. А здесь ты можешь найти реальные истории, ты можешь пообщаться с заключенными и написать о конкретных людях, которые все это переживают.

— Тебе сейчас сложно создавать тексты вне редакции? Как у тебя с организацией времени?

— У меня плохо. Есть организованные люди, которые могут жить по графику. Я ушла с работы, стала фрилансером и времени почему-то стало намного меньше, чем когда я ходила в офис с утра до вечера. Недавно я прочитала статью, где говорится, что прокрастинация — это изучение новых вещей.

Сейчас все прокрастинируют, но не из-за того, что лежат на диване, а из-за того, что ищут возможности для саморазвития. Вместо того, чтобы работать, мы хотим только учиться, и больше ничего — это и есть прокрастинация.

— Ты к этому отрицательно относишься?

— Нет, я думаю, когда у тебя много времени и когда никто тебя не контролирует, ты делаешь намного меньше вещей. Такой парадокс.

— Что-нибудь пишешь прямо сейчас?

— В Нью-Йорк я приехала с ощущением, что немного устала от историй о стартапах и предпринимателях, мне хотелось писать рассказы обо всем, о своем опыте жизни здесь, о людях, которых встречаю на своем пути. Я начала с постов в фейсбуке. Изначально я хотела писать на английском, и просила друзей помочь мне с переводом каких-то предложений, но оказалось, что у всех разное ощущение языка. А я пишу про Нью-Йорк, и тут очень важен стиль, не просто перевод, а какая-то очень хорошая адаптация. И вот, наконец, я нашла такого человека, и то, что у него получается, звучит очень похоже. Сейчас мы вместе работаем над одной историей, которая называется Menage a trois, в переводе с французского Жизнь втроем. Это рассказ о том, как я почти вышла замуж здесь и как потом мне предложили жить втроем.

— С кем втроем, с мамой?

— Нет, тот человек любил одну женщину, потом полюбил меня, то есть он любил нас обеих и никак не мог определиться. Однажды он пришел ко мне домой и принес бутылку вина, которое называется Menage a trois, и это было очень символично. Вообще мне кажется, в Нью-Йорке это навязчивая идея многих людей.

— Звучит, по крайней мере, забавно. Мне тут рассказали сон, в котором вместо журналистов были поэты. В этом сне что-то произошло, и поэту срочно нужно было выдать стихи. Как ты думаешь, ты могла бы быть поэтом в такой реальности? Наша жизнь поэтична?

— Жизнь ужасно поэтична, но поэт и журналист — не одно и то же. Они похожи тем, что рефлексируют и обдумывают реальность, но эффекты от этого разные, и восприятие отличается. Поэт в этом смысле куда более эгоцентрист, он сосредоточен на себе. Плюс, форма для него важнее слова. Для журналиста важно содержание, он больше созерцает и обрабатывает информацию. Две эти идентичности скорее мешают друг другу, потому что давят и требуют от человека разных подходов. Я думаю, что работа журналиста больше похожа на работу психолога или детектива, чем поэта.


Наш канал в Телеграм: https://telegram.me/lampland